Человек в лабиринте идентичностей

Любое исследование начинается с вопроса самому себе. Без этого вопрошания невозможна ни одна серьёзная работа. Но как быть, если ключевой элемент поставленной задачи так многогранен и противоречив, как человек? Что делать, если он изо всех сил сопротивляется тому, чтобы его препарировали научными методами на мертвенно бледном столе чистого разума? Ведь этот самый человек живёт в каждом из нас. Он царапается и кусается и не желает выходить наружу.
На самом деле проблема, по-видимому, заключается не в невозможности взглянуть на себя со стороны, но в боязни это сделать. То, что мы в состоянии выяснить о себе, пока скрыто от нас надёжной пеленой неведения, и мы вступаем в тёмный лес без страха, потому что не видим в нём чудовищ. Но если бы кто-то поведал нам о предстоящих неприятностях? Предупредил об опасности? Стали бы мы тогда уверенней или вовсе отказались от задуманного?
Мы уже многое знаем о самих себе. Мы поняли, из чего мы состоим, в каком мире живём, многие даже утверждают, что им известно их предназначение. Учёные без конца и без устали занимаются человеком, т.е. самими собой, выдвигая новые гипотезы и объясняя прежде необъяснимое. Но кто они? Провозвестники светлого будущего? всеведущие гуру? люди, разгадавшие хитросплетения человеческого бытия? или обычные прохожие, сутулящиеся под ветром и бредущие наобум, не разбирая пути? Вообще-то – всё это вместе взятое.
Человек – не данность, и в том вся его сложность. Он вечно меняется, перетекает из одного состояния в другое, путается в собственных ногах, спотыкается и гордо шествует дальше. Ведь он единственный, кто видит небо над собой, пронзительное и такое тоскливое, а ещё у него есть душа. И пусть подобное утверждение ненаучно, никто не откажется от своей души.
Выхватить из общего порядка мгновение очень сложно. Любой, кто нечаянно вглядывался в зеркало, не узнавал себя. Он видел чужие складки, морщины, дефекты, волосы, родинки, пятна… Он привык к себе другому, он выдумал себя. И его фантазия не совпала с реальностью. Так кто же мы такие? Что есть человек? Как ответить на вопрос, кто я?

1.
Вопрос об идентичности – вопрос, скорее, праздный. Даже тривиальный. Так и видится ситуация, когда у человека интересуются на улице, кем он является. Ответы, разумеется, будут разными, но все они уложатся в единый диапазон. Люди поведают о том, что они – врачи, дворники, любящие родители, не всегда послушные дети, любовники, страдальцы и несчастные, начальники, христиане, мусульмане, музыканты, даже птицы без перьев. Несколько оригиналов непременно назовут себя эльфами, просто людьми или самими собой. В том смысле, что я – это я, такой, какой я есть, без дальнейших разъяснений.
Во всём этом месиве слов и фраз, однако, можно обнаружить две составляющих человеческой идентичности. Но пока оставим наши предположения в уме. Лучше проследим за этими интервьюируемыми дальше. Представим, что последует за подобным опросом.
Вот пришёл некто домой, и вспомнилось ему или ей, что спрашивали его (да простит нас прекрасный пол, но так и в самом деле привычней и проще) о том, кто он такой. И ответил он…, пускай «врач». Но является ли он врачом? Ведь кто такой врач? Это человек, лечащий других людей. А если он онколог, и все пациенты его умирают? Может, стоило тогда сказать что-нибудь вроде «член гаражного кооператива»? Но он давно не ходит на его собрания, а с соседями по боксу и вовсе не здоровается. Вероятно, надо было буркнуть – автомобилист? Но и тут промашка. Родную машину он не знает, и если, не дай Бог, встанет на дороге, придётся голосовать и просить о помощи. Всё-таки правильно он поступил, произнеся «врач». Или неправильно?
Ни один человек на Земле не способен запросто ответить на данный вопрос. Если мы говорим о себе в смысле профессии, то тогда упускаем из виду нашу личную жизнь, свои хобби и пристрастия, свои предпочтения и заветные мечты, некую свойность. Но если поступаем наоборот, то получается, что мы выглядим как странная социальная аномалия, без полезных навыков, без связей с другими, без положения в обществе.
Таким образом, вопрос об идентичности – это подвох, подножка на ровном пути. Потому что односложно ответить на него невозможно, а во множестве слов запутаешь и себя, и своего визави. Куда ни кинь – всюду клин. И это ещё полбеды.
Вторая напасть кроется в том, что мы не являемся кем-то одним. На улице, когда нас спрашивали, мы были злы и торопились, и бросили что-то, сами толком не разобрав, что же кидаем. А после обеда нам стало лучше, мы подобрели, но уже никто не торопится интересоваться нашей идентичностью. А как было бы здорово…
На протяжении своей жизни мы перемеряем огромное количество самой разнообразной одежды, но лишь малая её толика остаётся при нас сколько-нибудь продолжительное время. Всё остальное выбрасывается либо вследствие ненадобности, либо отсутствия к нему всякого интереса, либо вредности, либо… да мало ли какие могут быть причины. Как уже было отмечено выше, человек непостоянен.
И третье. Ответив «врач», мы упустили из виду что-то очень важное. И никакие уточнения уже не помогут. Сколько на свете эндокринологов? А онкологов? А хирургов? В конце концов, мы же не просто «врачи», но имеем определённую специализацию, работаем в конкретном лечебном учреждении, сидим в каком-то кабинете и принимаем пациентов по строгому графику или не строгому. Одним словом, называя себя «врач», мы тем самым словно упрощаем самих себя. Оттого что это слово не выражает нас полностью, на все сто процентов. Даже если такой ответ нас, в общем и целом, удовлетворяет.
Человек – это не только и не столько социальная роль, но что-то ещё. Как со всем этим быть? Ведь все ответы равно верны и одинаково фальшивы.
Решение проблемы лежит на поверхности. Наша идентичности не есть что-то цельное, она как кубик Рубика многослойна и переменчива. Можно повернуться одной гранью – и получится одно, а другой – совершенно другое. Вместе с тем никаких противоречий не возникает, потому что всё это в совокупности и есть ответ на вопрос, кто мы такие.
Всё было бы замечательно, если бы мы не одно «но». Говоря о том, что идентичность многогранна, мы замечаем различия между людьми – любой есть индивидуальность, но пропускаем их схожесть – каждый есть член общества. Это и есть те самые две составляющие, о которых речь шла выше.
С одной стороны, всякий человек представляет собой что-то непохожее по отношению ко всем остальным. Мы имеем разные конституцию, биологические особенности, личный опыт, живём в разных местах и эпохах, чувствуем и осознаём мир со своей собственной позиции. С другой стороны, индивид лишь по видимости отделён от прочих. Каждый живёт в некоем обществе, принадлежит к различным его группам, стратам, категориям. То есть существует то, что нас разделяет и то, что нас объединяет. Индивидуальность уникальна, социальность – множественна. Разумеется, они некоторым образом соотносятся друг с другом. Но об этом мы вспомним немного позже. А пока присмотримся к ним повнимательнее.
Начнём с индивидуальности. Какова она? Отвечая на наш вопрос, мы, имея в виду именно её, вправе ответить: я – это я. Но кто этот я? Как он есть? И кто он есть?
Большинство людей не в состоянии справиться с подобным заданием без привлечения социальных ролей, а если и справляются, то страдают тавтологией. Нам же важно понять, в чём суть индивидуальности. Представим себе некоего Я. И он говорит, что он сводится к себе самому. Однако так ли это?
Часто можно услышать, что кто-то вышел из себя, изменил себе, был непохож на себя. Подобные заявления всегда удивляют. Если человек вышел из себя, то как зайти обратно? Если он изменил себе, то как себя простить? Если стал непохож на себя прошлого, то с кем он теперь зеркален? В данных выражениях имеется в виду нечто иное. Фактически они означают, что есть некто застывший, замороженный и неподвижный, т.е. существует некий образец, с которым соизмеряют все изменения. И если оказывается, что изменения переходят определённые границы, то они качественно преобразуют деятеля, носителя реакций, чувств и мыслей. Я – такой, потому что установил для себя рамки, в которых я похож на Я. Но вне пределов я становлюсь другим, не-Я.
Предположим, кто-то не любит изюм. Это означает, что он может потреблять в пищу всё, кроме изюма. Если же он вдруг станет уплетать этот сухофрукт, то он окажется другим.
Понятно, что корить себя за изюм глупо, также глупо отказывать себе в переменах. В конце концов, что такого в том, чтобы полюбить то, что прежде было неприятно, и разлюбить то, что раньше вызывало восторг. Не станем же мы запрещать детям расти, а мальчикам и девочкам вместо бывшей вражды испытывать друг к другу симпатию. Конечно, нет. Но как нам тогда справиться с этой трудностью?
Вообразите ноту «ля» (или «ми» - это не важно). Вначале она звучит громко, затем тише и тише. И окончательно затухает. С самого первого и до самого последнего мгновения она была «ля», и ничем иным. Значит, в ней осталось что-то конкретно индивидуальное, что не зависит от громкости. То же самое и с человеком. Понятно, что нет ничего такого, что бы не претерпевало никаких изменений. Если мы продолжим аналогию, то голос каждого подвержен ломке, может осипнуть, понизиться в тональности, захрипеть, утихнуть или, того хуже, исчезнуть. Однако голос, вылетающий из моего рта, по-прежнему будет принадлежать мне. Это будет мой голос.
Те пертурбации, с которыми мы вынуждены мириться в течение всей своей жизни, зачастую производят неизгладимое впечатление на тех, кто видит их впервые. Чужие дети растут быстро. Чужие успехи всегда стремительны. Чужие груши слаще. Нам скучно смотреть на то, как распускаются цветы на рассвете, но, включив быструю перемотку, мы избавляем себя от необходимости быть вместе с ними каждое мгновение. Один шаг, второй, третий… Сами по себе они невообразимо тоскливы, но в сумме они составляют путь в многие и многие километры. Переживая свои минуты в себе самом, наблюдая за каждым движением цветка и координируя всякий шаг, человек изменяется постепенно, не сразу. А значительное видится лишь на расстоянии. Поэтому за другими мы замечаем то, чего не видим под собственным носом. Маленькие штрихи образуют полотно, но лишь тогда, когда накопят некоторую массу, позволяющую им перейти в новое качество.
Человек, естественно, не вечен. Он вечен в движении. Наша индивидуальность – это поток, постоянство изменений. И только благодаря тому, что мы запечатлеваем любое, даже самое мелкое и ничтожное дуновение своего Я, мы вправе отождествлять себя с ним.
Разумеется, мы обязаны рассмотреть и исключения из данного правила. Иногда случается так, что со временем и пространством происходит что-то неладное, и человек оказывается не в силах зафиксировать разыгрывающееся с его Я действо. Поручителями перемен тогда становятся окружающие наблюдатели, обеспечивающие преемственность этого самого Я. Индивид может не узнать себя, чувствовать себя в чужом теле, не понимать то, что с ним приключилось. Но даже и при таких обстоятельствах у человека не остаётся выбора. Жить ему приходится с тем, что есть, а главное – там, где есть, т.е. в самом себе. Пусть и незнакомое, чуждое, не переваренное или вовсе неприемлемое, но всё это – он сам. И человек привыкает, смиряется. Его старая сущность притирается к новой. Отсюда мы можем заключить, что мы всегда и везде остаёмся самими собой, изменяя себя, запечатлевая то, что с нами произошло, и обновляя собственное Я.
Где же можно найти эту истинную, ничем не прикрытую, нагую индивидуальность? Вообще-то, нигде. В чистом виде она не встречается. В качестве примеров, причём несколько условных, могут послужить обитатели дома для умалишённых. Они выдумывают собственные миры, живут своими особыми правилами и плохо ладят с окружающими людьми. Однако и в них мы обнаруживаем то, что составляет вторую часть идентификации – социальность. В частности, они говорят на знакомом нам языке, пусть даже и используя неологизмы, одеваются в более или менее привычную для нас одежду, принимают пищу так, как это делают прочие и т.д. По сути, они сохраняют, хотя и в урезанном виде, связь с обществом, их воспитавшем.
Индивидуальность же в идеале – это человек, сотворивший себя сам. Это означает, что он в состоянии обойтись без какой-либо помощи со стороны других. В таком случае резонно встаёт вопрос о его человечности. Может ли быть человек без социума? Вопрос из разряда риторических. Разумеется, без общества нет и человека.
Однако в качестве рабочей модели мы вполне вправе пренебречь невозможностью чистой индивидуальности, приняв данный концепт на вооружение. По крайней мере, нам будет спокойно за те выводы, которые последуют ниже.
Итак, человек индивидуален уже хотя бы потому, что он уникален в интеллектуальном и физическом отношениях (о прочих мы поговорим позже). Эта несводимость к кому-либо другому не зарабатывается и не даруется кем-то свыше – она просто есть. Поэтому, отвечая на вопрос, кем мы являемся, мы можем без зазрения совести ответить – самими собой. Самотождественность – не банальное равенство я и Я. Это констатация факта изменчивости и постоянства моего потокового существования.
Обратим теперь свой взор на социальность. Что же она такое? Откуда она берётся? И что такое общество? Попробуем ответить на эти вопросы по порядку. Социальность – это некое свойство, позволяющее человеку быть частью чего-то большего, чем он является сам. В данном случае абсолютно неважно, к какой группе принадлежит индивид – большой или малой. Существенно то, что он ассоциирует себя не только с самим собой, заявляя, что он – это он, но и с посторонними, не входящими в его тело людьми. И потому в игру вступают чужие мнения. Прежде всего, о том, кем и чем мы представляемся окружающим. И для того, чтобы учесть их суждения о нас, мы обязаны прислушиваться не только к самим себе (этого никто не в силах отменить), но и к тем, что стоят рядом с нами. Мы должны чувствовать их не как предметы обстановки, но как равных себе.
Равенство в данном случае не имеет ничего общего с тем, что под ним подразумевает политическая философия. Это не одинаковый суповой набор для всех. Мы слушаем других не потому, что считаем их более сведущими, но потому, что им известно то, чего не знаем мы. Они видят нас со стороны. Естественно, их оценка нашей внешней жизни не обязана совпадать с нашей собственной оценкой. Голос, записанный на плёнку, звучит для человека дико и незнакомо. Это не его голос. Но именно данные звуки слышат близкие, хочет он того или нет.
Для того чтобы понять, что говорят (во всех смыслах) нам посторонние, необходимо иметь с ними общий язык. Внешняя схожесть, конечно, несколько упрощает этот процесс, но не более того. Взаимопонимание реализуется лишь в определённых условиях – при наличии некоторой сигнальной системы, которая была бы довольно легко воспроизводима и воспринимаема каждым участником беседы. Современным людям, да и многочисленным предшествовавшим им поколениям повезло – языки придумали до них, нужно было просто выучить соответствующий набор условностей. Но ведь когда-то их надо было выдумать, договориться. А как договариваться, если нет способов ведения диалога?
Увы, но мы вынуждены оставить этот небезынтересный вопрос. В какой-то степени, подобная коллизия приключается с любым человеком. Дети, если к ним внимательно прислушаться, могли бы дать неплохой материал для размышлений. Но и без их помощи ясно, что под одними и теми же знаками, символами, словами, позами и жестами люди понимают разные вещи. Сколько судеб было разбито из-за неправильных и некорректных трактовок!
Впрочем, нам незачем предаваться унынию. Важно другое. Процесс общения не однороден. Одно дело, когда мы беседуем с близкими нам людьми, другое дело – с незнакомцами. В первом случае передача информации зачастую обходится самым минимумом усилий, во втором – опять же нередко вообще не удаётся достучаться до собеседника. Поэтому мы разделим близких и дальних на две категории, которые в последующем внесут весомый вклад в разрешение вынесенной в заглавии проблемы.
Что касается близких людей, то они, как правило, лучше нас знают. Это означает, что они либо больше, по сравнению со всеми остальными, с нами общаются, либо были свидетелями некоторых скрытых проявлений наших душ. Это, в свою очередь, приводит к тому, что они могут значительно более адекватно разбираться в нас самих, нежели мы сами. Именно с такими людьми нам комфортно, легко и просто, несмотря на все наши разногласия и разночтения.
В подобного рода отношениях человеческая индивидуальность находит себе гораздо больше каналов выражения. По многим пунктам не надо стесняться, и наша сущность вылезает наружу почти в неприкрытом виде. Условности эфемерны и призрачны и касаются исключительно наиболее существенных моментов, которые способны подорвать близость и душевность. Здесь социальность, как легко заметить, тесно соприкасается с индивидуальностью.
Однако не стоит обольщаться по поводу безоблачности таких связей. Мало того, что в них непременно присутствуют трения и раздоры (ближние же видят много неприятного и гадкого в нас, что приводит к отторжению), но к тому же они содержат более скрытые и зачастую совершенно неявные коды и шрифты, недоступные дальним. Расплата за ошибки коммуникации в этих сообществах лежит всецело на тех, кто выдумывал особые способы ведения беседы. С другой стороны, разработка и выстраивание общения опять же удел самих людей.
С близкими мы обязаны договориться. В противном случае, при нежелании контактировать по данному поводу, нам не остаётся ничего иного, кроме принятия уже готовых клише, сочинённых посторонними, а это по цепочке ведёт к превращению из близких в дальних. Разумеется, в ходе этого процесса близкие пытаются как можно более тонко и аккуратно обращаться с индивидуальностями другого, но это не всегда возможно, и уж тем более нежелательно. Завуалированное насилие осуществляется в ближних кругах повсеместно и ежечасно. Просто нередко мы вообще не обращаем на это внимание, считая готовые методы общения само собой разумеющимися. Ведь в ходе строительства путей коммуникации мы меняемся, причём взаимно.
Старинные друзья могут многое рассказать о своих ссорах, драках, долгих периодах молчания и оскорблениях. Притирание почти всегда значит мозоли – они саднят, но они любимые. Одновременно их трудно разлучить, потому что часть их стала частью другого, потому что неприятности, которые им доставляют эти отношения, не стоят и десятой доли той боли, которую им довелось принести друг другу. Это почти что секта – тайное общество с собственным уставом и упёртыми адептами.
Чем же характеризуется круг близких людей? Во-первых, они равны. И не совсем в том смысле, что мы описали выше. Конечно, мнение друга важно для вас. Он видит вас со стороны, но в том-то вся и проблема, что его глаз замылился. И если вы серьёзный человек, то не станете слепо доверять другу. И снова – большое видится на расстоянии. А друг отойти никак не может.
Нет, равенство тут несколько иного свойства. Какой бы вклад в общение не делал человек среди близких, он равен в своём праве говорить. И даже если его не слушают, это, всё равно, информация. Он также равен с другими в том, что принимал участие в создании данного коллектива и тех способов, которыми его члены пользуются при беседе. Наконец, он равен в том, что он составляет ровно единицу от того количества людей, которые образуют данное сообщество.
Мы предлагаем назвать круги близких людей сетью. Она подвижна, пластична, гибка, податлива, упруга, но и хрупка, инертна, консервативна. Она учитывает интересы каждого, но и заставляет любого принимать соответствующие правила игры. Она не жаждет перемен, потому что они разрушают её. Как бы то ни было, но сеть – это аналог жизни, со всеми её плюсами и минусами.
Не надо заблуждаться по поводу одинаковой ценности каждого участника сети. Исчезновение из дружеской компании балагура и весельчака ударит по ней больнее, чем пропажа тихони и молчуна. Однако это нисколько не противоречит тому обстоятельству, что и весельчак и молчун равны. Их равенство в другом.
Во-вторых, члены сети неодинаковы. Ценность любого человека вообще и в сети тем более уникальна. Каждый выполняет свою, особую роль. При прочих равных параметрах коммуникация пострадает при изъятии из общения балагура, но это совсем не означает, что сеть никак не пострадает при изымании тихони. Она перестанет быть такой, какой она была вместе с ним, утратит определённую долю молчания, данное своё неповторимое качество, а, значит, изменится.
В жизни случается всякое, и сеть, как и любая иная структура, подвержена воздействию извне и изнутри, приноравливаясь к ним, адаптируя своё устройство под них. Потеря всякого члена невосполнима, а, следовательно, с его уходом перемены неизбежны. То же самое относится и к окружающей сеть среде. В случае её нажима на сеть, та вынуждена будет каким-либо образом прогнуться или, при наихудшем раскладе, распасться на свои составляющие. Но, так или иначе, её изменение будет фиксироваться её членами. И таким незамысловатым способом она останется живой или исчезнет окончательно, но зато постепенно, не сразу.
Сеть, как мы видим, напоминает собой человека, его индивидуальность, которая течёт потоком воды в различных ландшафтах, не утрачивая своей самости, свойности. При этом в сети самость уважается и подчёркивается. Её нельзя, невозможно подвергнуть сомнению, выбросить за ненадобностью, как это делается, скажем, в армии, в магазине, в любом другом общественном учреждении. Потому что свойность – это качество, позволяющее сети быть. Без него она автоматически превращается в унылое и безличное социальное пространство.
И, в-третьих, люди в сети свободны. Мы не вольны отказаться от родного языка, от необходимости соблюдать общественные нормы и правила, от принуждения в случае неповиновения. Но мы в состоянии уйти от друзей. Они никогда нас не держат. К тому же эта негативная свобода подкрепляется свободой позитивной. Мы можем творчески преобразовывать свой круг близких, принимать в его функционировании деятельное участие, предлагать нововведения и вклиниваться в общий ход дел. Или не совершать ничего подобного – на всё наша воля.
Понятно, что свобода в сети не абсолютна. Зависимость сохраняет свои позиции, желаем мы того или нет. Никто не отменяет обязательности договора, соблюдения выработанных правил и процедур, учёта интереса других. Но эта свобода получает новый, невиданный прежде статус. Из принудительной она со временем становится желательной. Мы хотим заботиться о своих друзьях, жаждем общения с ними, выслушиваем их истории и советы, помогаем им делом и словом, в общем, мы сами взваливаем на себя повинности по поддержанию сети и несём их с гордостью и радостью. И всё это происходит потому, что мы не представляем себя без друзей, потому, что у нас нет других людей, которые бы спокойно воспринимали нашу неповторимость, потому, что мы самовыражаемся через их самовыражение.
Эта позитивная свобода пронизывает собой любую коммуникацию в сети. И облагораживает её.
Что ж. Люди в кругу близких равны, неодинаковы и свободны. Что это значит для сети? Отчасти мы ответили на данный вопрос, высказавшись о её качествах. Однако нам необходимо суммировать вышеизложенное. Итак.
Прежде всего, сеть, как и любая иная социальная конструкция, основана на некотором наборе правил и процедур. Они призваны регулировать отношения между членами организации. Соответственно, они же наделяют человека полномочиями, правами и обязанностями, а также предоставляют рычаги воздействия на целое и инструменты для совершения желаемых актов. При должном усилии многие из поставленных задач можно решить благодаря тому, что мы поняли, что люди в сети равны, неодинаковы и свободны. Здесь нас интересует следующий аспект. Как далеко простираются данные три качества, а именно: насколько формализованы и массовы протоколы коммуникации в сети?
Не приходится и говорить о том, что никаких правил в сети не существует. Они присутствуют в ней так же, как и во всех остальных человеческих образованиях. Каждый может привести примеры того, о чём не стоит упоминать в кругу друзей. Следовательно, некоторые формы в сети есть. Другое дело, что они позволяют участникам бесед быть более свободными и гибкими в своих решениях, поступках и словах. Вариации здесь разнообразны, но всё же не бесконечны.
Второй вопрос сложнее, чем кажется на первый взгляд. На ум сразу приходит услужливый ответ об уникальности и неповторимости протоколов. Но это утверждение несколько ложно. Конечно, разные люди общаются друг с другом по-разному. Однако, во-первых, индивиды схожи биологически, а, значит, выстраивают общение похожим на всех остальных образом. Мы используем одни и те же способы и методы коммуникации, имеющиеся у нас в арсенале, как у биологических существ.
Во-вторых, люди воспринимают сети немного однотипно, а потому и ведут себя в них таким же образом. Что это значит? Конфигурации общения в среде близких на самом деле не столь многочисленны, как представляется. У человека имеется особый врождённый механизм перевода воздействий на него со стороны окружения на подсознательный уровень. Мы не можем постоянно сознательно следить за всем, что происходит вокруг нас – в противном случае мы бы пресытились и взорвались от поступающей информации. Многообразие хорошо лишь до определённой степени. В беседах индивид сокращает, причём не всегда делает это бессознательно, количество возможных вариантов. Быть со всеми различным крайне трудно, а к тому же – бессмысленно и нереально. Посмотрите на великих лицедеев – актёров, они в любых ролях одинаковы, как бы убедительны они не были и как бы они не старались.
Люди – весьма скучные существа. И ленивые. Трудиться над тем, что может и не принести никакой выгоды – просто глупо. Поэтому в совокупности с первым замечанием, касающимся нашей физиологии, наша повторяемость говорит о том, что протоколы коммуникации всё-таки массовы, как бы нам не хотелось обратного. К тому же в сетях рассказываются и разыгрываются одни и те же повести и пьесы. И каждый в состоянии спокойно предсказать, что произойдёт, произошло или происходит на его глазах. В этом отношении мы всегда соблюдаем определённый протокол и реагируем на события часто формально. И то обстоятельство, что знакомые люди попадают, как правило, в сходные друг с другом ситуации, в результате и обозначает массовость. Причём такую её разновидность, которая в итоге объединяет все сети в единое целое именно по данному признаку.
С другой стороны, необходимо заметить также и то, что люди проживают в различных условиях. Они неравнозначны по своему социальному статусу, им довелось родиться в различные эпохи, они населяют непохожие друг на друга местности. Вместе с тем, все эти возражения носят поверхностный характер, не отменяющий нашего вывода. В сети различия нивелируются. И на пьедестал возводятся именно способы осуществления общения. А вот они-то как раз везде почти одинаковы. И отчасти формализованы.

2.
Теперь мы можем двинуться дальше и порассуждать о контактах второй степени – дальнем круге коммуникации.
Кто эти дальние нам? Как правило, это незнакомцы. Разумеется, не в смысле неизвестности их имени, положения, внешнего вида. Скажем, я знаю президента своей страны: его имя, отчество и фамилию, его причёску, его склонности и способности, его пост, его голос, список можно и продолжить. Но как я его знаю? Я же не общался с ним, не вёл задушевные беседы, не хлопал по плечу в благодарность за смешной анекдот. Я с ним не контактировал. И даже, если бы и делал это, то понадобилось бы огромное количество усилий, чтобы либо ввести его в свою сеть, либо попасть в его сеть самому.
На обыденном уровне мы легко разделяем близких и чужих. Но как это совершить на сознательном уровне? Зависит ли близость от частоты общения? Нет, не всегда. Сослуживцы нередко ненавидят друг друга. Может быть, от смежного расположения? И опять нет. Вспомните ненавистных соседей. От знания черт и характеристик своего визави? И снова мимо. Спецслужбы, надо полагать, недаром едят свой хлеб.
Выше мы уже писали о том, что близкие обычно лучше нас знают. Это такие люди, с которыми мы не чувствуем себя скованно и не сдерживаем своих порывов. Чужаку мы не станем открывать свою душу, изливать свои мысли. Это такие люди, с которыми у нас происходят вынужденные контакты. Не желательные, а необходимые.
В таком случае мы можем спокойно описать подобный тип отношений как противоположный сети, где люди несвободны, неравны и одинаковы. В какой-то мере это действительно так. Дальние вынуждены подчиняться ряду правил и норм. Там, где нет душевного общения, близости и знания друг друга, необходимо найти нечто такое, что бы уравнивало людей, подчиняя их закону. Вследствие того, что людей в обществе много, мы не вправе игнорировать существование всех тех, кто не входит в наш ближний круг. С сугубо психологической точки зрения человек не в состоянии поддерживать нормальные связи с количеством посторонних, превышающим его способности вдаваться в подробности их жизни и сопереживать. Без чего соответственно не бывает и сети.
Разумеется, наиболее дееспособным и адекватным является тот социум, в котором число его членов не превышает подобного лимита. Но сегодня это вряд ли осуществимо. Многочисленные потребности, возросшие вместе с прогрессом и увеличением количества людей на Земле, требуют для своего удовлетворения многих и многих чужаков – всего необходимого человек уже не состоянии сделать самостоятельно.
Но чтобы удержать в таких толпах порядок, нужны усилия. Всем нам прекрасно известно, что человек довольно эгоистичное животное. Вне контроля и установленных насилием свыше рамок в нём просыпаются самые тёмные силы. В сети такого не происходит потому, что все действия сразу становятся известными, от соглядатаев никуда не деться. К тому же в её лоне мы небезразличны к нуждам своих ближних, а как следствие не станем нарушать гармонию наших отношений. В большом коллективе индивидуальные действия теряются и обезличиваются. И опять же человеку глубоко наплевать на то, что он совершает зло незнакомцу. Его потребности – самое важное, все прочие – досадное недоразумение.
Именно поэтому без правил и жёсткой силы никакого порядка в обществе не добьёшься. Либо они есть, а, значит, есть и социум. Либо их нет, но тогда нет и целого. Это хорошо видно на примерах периодов войны – клетка исчезает, и воцаряется анархия, до тех пор, пока людям не надоест беспредел, и они не установят некоторые ограничения.
Чтобы упростить свою задачу, мы будем называть подобный тип объединения иерархией. Чем же она характеризуется? Люди в ней, во-первых, неравны. Мы не станем здесь обращать внимание на разницу в физиологии, возрасте, склонностях и потребностях. Она очевидна. Но для наших целей малопригодна. Важнее другое. В иерархии, как и в сети, существуют свои структуры коммуникации. Неравенство в таком случае – это различие в потенциалах и значимости для общения. В больших человеческих образованиях можно безболезненно пренебречь отдельным индивидом. Если студент не пришёл на лекцию, та не сорвётся, но если тот же самый фокус выкинул преподаватель – занятие не состоится.
И тут особо стоит заметить следующее. Один и тот же человек занимает совершенно различные позиции в зависимости от того, в какую иерархию он попал. Потому что их имеется огромное количество. И они склонны постоянно увеличиваться в числе. А происходит так потому, что люди борются друг с другом за одни и е же ресурсы, важные с их точки зрения, что приводит к группированию и расчленению прежних союзов на части. Но и в новых образованиях опять возникают более выгодные позиции.
Во-вторых, люди в иерархии одинаковы. Не в смысле внешности или одежды, но на более глубоком уровне. Для всякой системы важно, чтобы её части были похожи друг на друга – так ими легче командовать. Полковнику недосуг разбираться в хитросплетениях душевных переживаний своих подопечных, ему интереснее победа. И поэтому он считает своих подчинённых просто солдатами, не Васей, не Игорем, не Юрием, а именно солдатом, таким же, как и все остальные. Точно так же закону неважно, кто предстал перед ним. Закон на всех распространяется одинаково (разумеется, в идеале, впрочем, тут действуют всё же принципы).
В обществе правила должны соблюдаться всеми. В этом отношении абсолютно все похожи, потому что все их придерживаются. Понятно, что это никак не отменяет факта нашей уникальности, своеобразности, неповторимости. Но социуму крайне важно, чтобы все были одинаковы в том, какие нормы они исповедуют и как их воплощают в реальность.
И третье. Люди в иерархии несвободны. Это и верно, и неверно одновременно. В какой-то степени при регуляции остаётся меньше пространства для личного манёвра, а это ведёт к отрицанию свободы. В клетке особо не набегаешься. Но в том-то всё и дело, что в маленькой темнице места мало, а в огромной – много. Если так можно выразиться, то в обществе мы находимся в колоссальных размеров изоляторе. И чем большее количество людей в нём содержится, тем простора больше. Посмотрите хотя бы на тюрьмы – там заключённые способны и часто реализуют ещё большую несвободу, чем на воле. Ко всему прочему нужно подчеркнуть тот факт, что контролю в ближнем кругу подвергается большее число индивидуальных проявлений. И это вовсе не противоречие с предыдущим изложением. В сети мы ущемлены органически. Ограничения носят живой характер, наиболее серьёзный упор делая на сохранении сети, а, следовательно, и на сохранении человека в том виде, в каком он попал в сеть.
В значительных по размеру образованиях зарегулировать всё невозможно. Данная ситуация напоминает случай рамочного законодательства в юриспруденции. Есть границы, за которые нельзя выходить – остальное никого не касается. Поэтому человек может беспрепятственно менять свою внутреннюю сущность, как ему только заблагорассудится. К тому же законы нередко нарушаются. Бдительное око посторонних не всегда в состоянии уследить решительно за всяким проявлением нашей индивидуальности, а потому, если, конечно, никто ничего не узнает, вполне возможно преступить черту. Чего в сети быть не может в принципе.
Таким образом, не стоит однозначно подходить к проблеме свободы в обществе. Любая рамка – это ещё и потенциальная возможность. Ведь на струне можно играть, а можно и связать ею руки. Разница кроется в другом. В сети свобода позитивна, она направлена на созидание, на душевную потребность заботы о ближнем. В иерархии она негативна, и её можно рассматривать исключительно как заслон для чужаков, чтобы они не лезли в ваши личные дела. Однако если мы всё же склоняемся к более тёплым отношениям, то мы вынуждены признать, что в иерархии люди несвободны.
Что это всё означает для дальнего круга связей? Каков он? Как мы уж отметили выше, он заставляет людей относиться друг к другу более отстранённо, нежели чем в сети. В обществе почти всякий для нас – чужак. И нас нисколько не волнует ни его благосостояние, ни его душевное равновесие. Единственное, что нас заботит – это его отдалённость. Однако необходимость в существовании иного обоюдна. Мы нужны ему, а он – нам. В противном случае, как мы, так и он не получили бы многое из того, что мы имеем.
Ранее мы заметили, что в обществе существуют многочисленные иерархии, а не какая-либо одна. Действительно, единой линейки принципиально нет. Множественность таких образований – неслучайное событие. Иерархия возникает не только в случае потребности урегулировать отношения между большим количеством людей, но и при наличии разнообразных интересов. Согласитесь, никто бы не стал жить в социуме, в котом каждый индивид был бы помещён в строго заданную клетку, которую нельзя было бы обменять на другую.
В одном отношении мы подчиняемся, в ином – верховодим. Подобный принцип необходим для того, чтобы люди не чувствовали себя ущербными. Очевидно, что он появляется не в силу усилия чьей-либо воли, но в силу логики самого человеческого существования. Таким образом, мы получаем пересекающиеся друг с другом иерархии, где места жёстко не заданы, и человек способен менять их по своему усмотрению.
Но есть ещё одно обстоятельство. В разных иерархиях царят разные законы. Общее для всех, разумеется, соблюдается, но вариативность социальности имеет важное последствие. Вступая в ту или иную группу, индивид обязан принять на себя те обязательства, которые несёт с собой членство в ней. Это означает, что помимо общезначимых правил и норм, человек должен соблюдать некоторый дополнительный набор процедур и практик. Так, например, мы все имеем право исповедовать любую религию, но став приверженцем какой-либо одной, мы накладываем на себя обязанности, которые в ней прописаны.
Отсюда с неизбежностью следует вывод о том, что членство в группе снижает степень свободы индивида. Но делает ли оно человека несхожим с остальными, а также более равным? В какой-то мере, любое сообщество обособляет нас от всех прочих. И для того чтобы нормально существовать оно должно апеллировать к нашему желанию быть уникальными. Как следствие – навязывание чувства исключительности. А это ведёт, в свою очередь, к обособлению группы от всех иных групп. Появляются «мы» и «они». И «мы», как правило, лучше, чем «они».
Достижение неповторимости всегда сопряжено с целым букетом отказов и уступок. С одной стороны, соглашаясь на членство в той или иной группе, человек получает искомое, т.е. становится отличным от остальных. С другой стороны, наклеивание ярлыка приводит к межеванию общества на партийные образования, что в потенциале несёт в себе саморазрушительный для социума заряд. Впрочем, существует и третье следствие. Его смысл заключается как раз в потере исключительности. Скажем, в христианстве, это вообще выражается в явном виде – в равенстве людей перед Богом. Но это же положение справедливо и для других групп. Прибившись к поклонникам какой-нибудь доморощенной «звезды», вы автоматически перестаёте быть Машей, Федей или Семёном, а становитесь просто фанатом, особенно в глазах тех, кого деятельность данного жителя небосклона ничуть не впечатляет. Но и в рамках своего сообщества упор будет делаться не на ваши личные качества, а на степень истовости или фанатизма. Это, естественно, порождает конкуренцию, а та, в конце концов, нередко уничтожает группу на корню.
Мы не столь наивны, как может показаться, и вполне отдаём себе в отчёт в том, что группы бывают разные. Однако это не отменяет ценности наших замечаний. Уникальность в группе – это уникальность зебры на фоне зебр. Конечно, они все отличаются друг от друга, но счёт-то идёт на полоски, всё остальное в расчёт не принимается.
То же самое касается и равенства. Оно присутствует в группе. Её члены «равнее» прочих мелких людишек. Но сравнение, всё равно, неизбежно. Рано или поздно возникнет упомянутая нами конкуренция, а в её условиях говорить о равенстве вообще не имеет смысла.
Мы не хотим этим сказать, что принадлежность к группе автоматически лишает человека его свободы, исключительности и равных с остальными прав и обязанностей. Мы все равны в том, что состоим в определённом количестве объединений. Мы свободны избирать их по своему вкусу и произволу, а также составлять различные их комбинации. И уж тем более нас никто не в силах лишить нас нашей неповторимости. Однако в любой группе происходит упрощение человека. Неотвратимо. Если, разумеется, она не превращается в сеть.
Поэтому должно стать понятно, почему мы дали дальнему кругу общения наименование «иерархия». В ней, безусловно, люди стоят на разных позициях. И случается это вследствие того, что они более ориентируются на формальности и массовость, к которым мы сейчас же и приступаем.
Итак, насколько и как формализованы и массовы протоколы коммуникации в иерархии? Начнём с первого. Как мы уже отмечали, законы всегда безличны. Они просто существуют и обязательны к исполнению. Правила нельзя нарушать, иначе можно за это поплатиться. Так что положение человека в обществе ясно без дальнейших разъяснений. Но чем нормы иерархии отличаются от норм сети? Во-первых, они формируются отнюдь не органическим способом. Существуют самые разные методы их формулировки, но смысл остаётся одним и тем же – совершенно ни к чему, чтобы они устраивали решительно всех. Даже принцип консенсуса предполагает выгодный обмен преференциями. Это значит, что они рождаются на свет в ходе переговоров, сознательных, муторных и тяжёлых для всех его участников. Поэтому не стоит и заикаться о других принципах – большинства, кворума, сильнейшего и т.д. Во-вторых, их непременно куда-нибудь заносят – в память, на листы бумаги, в книги, в запоминающие устройства. От этого их действенность только выигрывает. В-третьих, их подкрепляют угрозой применения репрессий против нарушителя, а соответственно и механизмами подобного воздействия, что, впрочем, не всегда случается. И, наконец, в-четвёртых, их обезличивают, ставя за ними неведомые и оттого превосходящие человека силы неизвестного, того, чего нельзя никак почувствовать.
Рассмотрим неочевидный пример формальности иерархии. Предположим, это клуб любителей вин. Казалось бы, каждый вправе говорить об этих напитках всё, что придёт ему в голову. Однако в данной группе, пусть и неочевидно, присутствуют правила. Послушайте любого сомелье – он говорит как по писанному. И если сравнить его слова со словами его коллег, то выяснится, что они используют одинаковые сочетания, соблюдают структуру рассказа, даже аберрации и тональность их голосов будут схожи. Конечно, любители – это далеко не профессионалы. Но со временем они поднатореют в своих познаниях, научатся выражать свои мысли более чётко и внятно, а затем уже не смогут принять того, кто станет разговаривать не так, как они. Далее. Вследствие того, что деятельность групп регулирует государство, им придётся сочинить устав. Но и без соответствующего дамоклова меча они договорятся о расписании встреч, о предполагаемых объектах для дегустации, о теме возможных бесед. Следующее. Чтобы кому-нибудь было неповадно, они обзаведутся нормами исключения из их сообщества. В самом лёгком варианте – не сообщат нарушителю о новом собрании. И последнее. Они введут в свой оборот, допустим, некое «осуждение». Оно не станет проявлять себя в каком-то определённом виде, но будет давить на всех участников своей предполагаемой или (мало ли что случается) конкретной действенностью.
Что же можно сказать о массовости иерархии? Отчасти мы уже ответили на этот вопрос. Они массовы в том смысле, что в них состоит подавляющее большинство людей. Одиночки, разумеется, встречаются, но крайне редко. К тому же они сами составляют некое подобие группы – тех, кто ни к какому союзу не присоединился. Но значит ли это, что протоколы в них одинаковы и применимы в любой группе?
Опять же, отчасти да. Как мы уже писали выше, люди схожи своей физиологией, взглядами на мир. Ко всему прочему мы воспитываемся более или менее одинаково: нам прививают некоторые ценности, правила и нормы. Зачастую люди строят свои объединения по лекалу самого социума. А как следствие – мы имеем огромное количество миниобществ, иерархически структурированных.
Вот, вроде бы и всё. Но нам нужно пояснить ещё одну деталь. Как нетрудно было догадаться, иерархии, бывает, перерастают в сети. Верно и противоположное перевоплощение. Взаимный переход от одного к другому вполне объясним. Если отношения теплеют, мы получаем сеть. Если происходит их охлаждение – держите иерархию. Однако разница между ними всё же имеется.

3.
Теперь нам необходимо собраться с мыслями и попытаться применить только что полученные знания к нашей непосредственной проблеме, а именно – какое отношение имеют сеть и иерархия к идентичности человека. На самом деле, самое прямое.
Мы отвечаем на вопрос, кто мы, используя отчасти готовые ответы, сгенерированные в рамках и сети, и иерархии. И здесь нам стоит немного отвлечься. Крайне важно подчеркнуть, что люди живут и своей индивидуальностью, и своей социальностью. Это, как мы выяснили, две составляющие идентичности. И если с первой частью всё более или менее понятно, то вторая – это целый набор из всевозможных рецептов. Каждый человек живёт как в сетях, так и в иерархиях. Одного без другого не существует. Так же, как всё это содержится в огромном образовании – обществе.
Социум – понятие абстрактное. Он не имеет непосредственного контакта с индивидом, за исключением необходимости принадлежать к тому или иному обществу и соблюдать ряд правил и норм. В остальном люди, в принципе, свободны. Однако немаловажно и то, что социум заставляет нас определяться с собственной идентичностью. Зачем это ему?
Мы говорили о том, что индивидуальность не плоха сама по себе, но отпущенная на вольный выпас в условиях множественности чужаков она ведёт к хаосу. Это во-первых. Вместе с тем абсолютно невозможно прописать каждый шаг человека в любой из возникающих ситуаций. Огромное количество посторонних друг другу людей не смогут ни физически, ни духовно договориться обо всём, что заденет их интересы и потребности. Соответственно нужны дополнительные социальные институты для урегулирования всех вариаций связей. Это во-вторых. Мы не ошиблись, назвав общество абстракцией. В целом оно довольно аморфно и бестелесно. Крайне тяжело определить его границы, внутреннее содержание и даже принципы, по которым оно существует. Однако оно всё-таки присутствует как в нашей общей жизни, так и во внутренней. Социуму нужны группы как проводники самой идеи общества. В своём бытии человек очень редко сталкивается с социумом как таковым. Но его сущность проникает в индивида в процессе воспитания, коммуникации с другими людьми, совместной деятельности. Это в-третьих.
Следствием вышеизложенных причин является настоятельная потребность человека в идентичности. Самотождественность – это первый краеугольный камень ответа на вопрос, кто я такой. А принадлежность к той или иной группе – второй кирпич. И вместе они объединяются в следующую конструкцию. Я есть такой, какой я есть, но при этом я соотношусь с другими, такими, какие они есть, в некотором ансамбле.
Идентичность необходима по большей части именно группам и обществу в целом. Приравненность к самому себе не является чем-то из ряда вон выходящим. Надо полагать, трудно ассоциировать себя с кем-то ещё, кроме себя самого. Но, чтобы проделать подобную операцию нужно отличить себя от всех прочих. Речь в данном случае не идёт о поиске некоей неповторимости, о желании выделиться из общего ряда. Скорее, разговор ведётся в русле позитивного отмежевания от остальных, которое помогает нам не путаться в многочисленных лицах, причисляя себя к какому-то одному из них, наиболее нам знакомому, т.е. к отражению в зеркале.
Попытаемся разобраться во всех этих хитросплетениях на одном примере. Допустим, есть человек, идентифицирующий себя как набор из ролей или позиций врача, мужчины среднего возраста, филателиста и хорошего друга другого эскулапа. В данном случае, во-первых, он есть он сам. Глядя в зеркало, он узнаёт своё лицо, может им управлять и контролирует свои собственные действия. Во-вторых, он принадлежит к профессиональной группе лекарей, имеет соответствующую специализацию, принимает больных, выписывает рецепты и в графу «род занятий» заносит от руки «доктор». В-третьих, он провёл какое-то количество лет на Земле, набрал некоторый опыт и может причислить себя к тем, кто имеет схожий жизненный путь. В-четвёртых, он увлекается коллекционированием марок, ему близки и понятны интересы таких же собирателей, как и он сам. И, наконец, в-пятых, он водит близкое знакомство с другим человеком, возможно, они часто собираются вместе, но самое главное – они общаются душевно и на равных. Естественно, он как-то воспитывался, где-то учился и выполняет общепринятые правила. Подобное описание, конечно, упрощает действительность, но для наших целей оно вполне сгодится.
Итак, что есть общего во всех этих позициях? Роли врача, мужчины среднего возраста и филателиста совпадают друг с другом в нескольких отношениях. Первое. Они иерархичны. То есть они подразделяют весь социальный мир на докторов и их пациентов, на молодых, старых и находящихся между ними, на любителей марок и тех, кто ими не интересуется. Идентичность здесь – это отмежевание человека от тех, кто имеет иные потребности и желания. О другом можно сказать, что он – не тот и не тот. А о себе – что я тот и тот.
Разумеется, отделение себя от остальных происходит тут за счёт присоединения к похожим на меня. «Я» может и не быть онкологом, но является хирургом, и даже, если и Я, и не-Я существуем в качестве онкологов, то это не отменяет того факта, что Я отличается от не-Я. Важно также добавить, что врач сам способен стать пациентом. Но это не меняет сути дела. Он будет другим подопытным, не таким, как профаны, а потому сохранит свою идентичность в качестве доктора. То же самое, естественно, касается и прочих ролей.
Второе. Эти позиции присутствуют в человеке одновременно. Не бывает так, чтобы какое-то время он был врачом, а следующее – филателистом. Идентичность, как мы отмечали, хотя и подвержена изменениям, вместе с тем составляет единое целое. Потому что без какой-либо части индивид автоматически меняет своё Я, а, значит, лишь их совокупность составляет его, как его.
Данный пункт образует идентичность за счёт некоторого набора ролей. У одного человека он один, у другого – другой. И опять же, если они совпадают, то местоположение, наличие собственного тела, своё выработанное за долгие годы Я помешают слиться с окружающими.
Третье. Позиции одинаковы в том, что расчерчивают своё групповое пространство на тех, кто лучше осведомлён в соответствующей области, и тех, кто разбирается в них хуже. Врачом можно быть разным. И не только иметь особую специализацию, но и цениться в профессиональном мире по шкале уровня мастерства. Единственная сложность заключается в том, что бытие мужчиной среднего возраста на первый взгляд не предполагает никаких конкретных знаний. Но это не совсем так. Во-первых, можно жить в подобном качестве дольше, чем другие – ведь средний возраст расплывчат и неясен. И, во-вторых, сохраняется необходимость соответствия (большего или меньшего) некоторой социальной конструкции человека, просуществовавшего на свете такое количество лет. Что же до дружбы, то в её случае не появляется никаких затруднений: я знаю своего друга, а он – меня лучше, чем посторонние.
Таким образом, обладание информацией (абсолютно любой) ставит моё Я в положение, отчётливо корреспондирующее с положениями других. И снова Я не позволяет мне вырваться из моего тела, представившись кем-то иным.
И четвёртое. Все роли вписаны в общественный порядок. Есть мнения, знание, предположения, разделяемые подавляющим большинством, о том, что значит быть доктором, филателистом, другом и мужчиной средних лет. Мы уже отмечали это. Уровень соответствия той или иной позиции отличает каждого человека от прочих. Пусть и огрублено, но можно сказать, что я в большей степени друг тому-то, чем другой другому. Тот чужак не так ведёт себя, не так воспринимает концепт дружбы, чего-то не совершает, а обратное, т.е. негативное, напротив, делает. А, следовательно, является как бы не другом, а, допустим, приятелем, превратно понимая то, что подразумевается под бытием в качестве друга.
Как мы видим, роли похожи в озвученных нами отношениях. И главной их задачей, по сути, представляется отмежевание меня от не-меня, а также включение в какую-то группу с тем, чтобы её специфический аппарат разделения помог мне определиться с собственной уникальностью. И над всем этим витает дух общества, включённого как в меня самого, так и в окружающих. Как же он присутствует в нас?
Мы отметили, что социум абстрактен и в некотором смысле не дан. Социальность для всякого – это, прежде всего, те ассоциации, в которых он состоит. Но очевидно, что группы – далеко не общество. И даже их сумма – не совсем то же, что и общество. В общем и целом, учёные согласны в том, что у социума системный характер. Вместе с тем, общество имеется в нас, но как-то отстранённо, не особо вдаваясь в подробности нашего существования. Как же это происходит?
Человек привык выделять в окружающей его среде общее. Мы называем дерево деревом потому, что не хотим запутывать остальных по поводу того, о чём мы говорим. У каждого имеется свой, неповторимый опыт. Мы запечатлели не те же деревья, что были засвидетельствованы другими. И абстрагировали не тот же концепт, что был создан ими. Следовательно, мы всегда и всюду разговариваем о разных деревьях. Но отчего-то данное обстоятельство не мешает продуктивности коммуникации. Как так?
Дерево для нас – это конструкция, состоящая из энного количества деталей. Причём важны не столько сами части, сколько их совокупность и отчасти структура. Глаза и прочие органы чувств у всех людей устроены одинаковым образом. К тому же нас учат тому, чтобы правильно разделять вещи на детали – не по своему произволу, а заведённым до нас порядком. Вот это второе замечание и есть, хотя и упрощённо, социальное в человеке. Разумеется, обучение не всегда осознанно и рассудочно, но зато всюду и вечно целенаправленно.
Через язык можно многое понять о людях. Но для нас важно лишь следующее. Общество включается в состав нашего Я в процессе взросления. В силу биологических особенностей строения нашего организма и сложностей с поддержанием его в надлежащем виде мы нуждаемся в тех, кто бы позаботился о нас. И, как следствие, вынуждены общаться с ними, что, в свою очередь, приводит к тому, что мы усваиваем их представления об окружающем мире и способы донесения своих мыслей и поступков до остальных.
Социальное в нас – это язык, интонации голоса, привычки, склонности, недостатки и достоинства, обычаи и церемонии, методы ведения дел и разговора и многое-многое другое. В двух словах – это наш способ существования в мире. Без этого общего не представляется возможным проявить единичное.
Как же оно присутствует в нас? Довольно забавным образом. Социум слишком рассеян, чтобы ухватить его одним взглядом. С данным затруднением сталкивались все исследователи. Оно наличествует в душе человека как образ общества. Некая модель, по которой и благодаря которой мы соизмеряем все свои действия, мысли и чувства. Социальное в нас – это внутренний страж, что-то вроде совести, но со значительно более серьёзными и суровыми полномочиями и правами. По сути, индивид и есть общество – только в уменьшенном виде.
Как мы уже писали выше, социум нигде не присутствует, его, что называется, нельзя лизнуть. В то же время он не является и пустой абстракцией, выдумкой разгорячённого воображения. Он живёт в человеке, который думает что-то о нём и тем самым воплощает его в реальность. В другом виде и в ином обличии общества не существует. Поэтому многие учёные напрасно старались найти его в его неприкрытой наготе. Оно не имеет членов и реакций, но активно и чувствительно определяет наши судьбы.
Если вы не уступаете место беременной женщине, сами таковой не являясь, на вас будут смотреть с пренебрежением и неодобрением, а особо активные граждане укажут вам на ваш недостаток. В данном случае, конечно, можно найти и иерархическое регулирование, которое актуализируется через соответствующий свод правил. Но есть в этой ситуации и собственно социальное. Нормы не распространяются решительно на все случаи. Каждый пассажир в общественном транспорте платит одинаковую фиксированную сумму за проезд и имеет полное право на свободное сиденье, если окажется в нём первым. Как следствие – все места в салоне заняты. Однако всякий здравомыслящий человек способен на то, чтобы вообразить себе чуждое ему положение. Именно поэтому беременным чаще уступают женщины. Им лучше известно (либо же станет известно позже, а даже если и не станет, то они имеют такую же физиологию), что значит носить под сердцем плод. В мужчинах же воспитывают определённую долю терпения к неудобствам и потому они могут пойти на очередное испытание собственной маскулинности. Всё это не выводится непосредственно из правил поведения в общественном транспорте. Но внутренний страж каждого обяжет кого-то уступить место.
Мы недаром затронули тему воображения. К социальному в нас оно имеет самое непосредственное отношение. С детства нас обучают тому, чтобы мы представляли себе, как живут окружающие. Нас зомбируют состраданием, сочувствием, сожалением, сотрудничеством, соучастием, событиями общественной жизни. Фактически нам преподают уроки совместного сосуществования. Но чтобы быть эффективным и адекватным членом социума необходимо уметь попадать в шкуру другого и испытывать на себе все его мысли, поступки, чувства. Отсюда и знаменитое золотое правило, которое может быть выражено как негативно, так и позитивно. Мы не наносим друг другу вреда исключительно по той причине, что боимся за своё собственное благополучие. А страх появляется благодаря силе воображения.
К тому же не стоит забывать и тот факт, что любого ребёнка пичкают утверждениями о том, что существующий порядок вещей необходим и самодостаточен. Родители часто не придают данному обстоятельству особого значения, но при этом они нередко злоупотребляют объяснением имеющегося мироустройства с помощью банальных фраз, вроде: «так надо» и «потому что так». Тут нет никакой их вины, оттого что зачастую они и сами не ведают, отчего всё устроено так и никак иначе. Данный паттерн закрепляется где-то на уровне подсознания, а затем воспроизводится с завидным постоянством уже своим детям. Что же касается людей, воспитывавшихся в неблагоприятной атмосфере пренебрежения к личности и унижений достоинства и чести, то нередко они показывают соответствующее поведение. Стать человеком им помогает либо внутренняя предрасположенность к этому превращению, либо общая для всех природа. Бывают, впрочем, и случаи социопатов в здоровых семьях. Как бы то ни было но наши выкладки, всё равно, имеют ценность уже хотя бы потому, что индивиды имеют разные каналы коммуникации, а не какие-либо одни, несмотря на своё социальное положение, и живут в одном обществе.
Мы и вправду не знаем, почему мир вокруг нас такой, какой он есть. Он был до нас и будет после. Нам многое в нём не нравится, но мы вынуждены терпеть все его углы и колкости, неровности и шероховатости. И это своё незнание мы, как правило, ничем не компенсируем. Мы довольствуемся уже выученными и усвоенными практиками и видим в них единственное спасение против непредсказуемости и величины окружающего мира. Разумеется, мы отчасти способны реконструировать путь, по которому прошло социальное, но обычно предпочитаем не вдаваться в подобности и не наживать себе неприятностей.
Собственно говоря, это непроизносимое, но привычное и давно знакомое и есть социальность. Она относительно безобидна, бывает, нелогична и даже агрессивна, но она также и спасает нас от излишних спотыканий. Она же есть и представление о том, что значит быть членом общества. Дело в том, что вообразить себе социум невозможно. Наш разум способен удержать лишь его частицы, но лучше всего отдельного представителя, в идеале – сконцентрироваться на самом себе. Как следствие, мы нередко подменяем понятие общества внутренней конструкцией бытия в качестве его члена.
И здесь нам снова нужно вспомнить о нашей главной задаче. Как мы уже выяснили, социальное в человеке присутствует неявно, но зато совершенно точно. Это некое представление о том, что значит быть членом данного общества. Отсюда резонно возникает вопрос о том, насколько и чем отличаются различные социальности друг от друга, а также существуют ли их разновидности или же все они суть нечто единое.
Первым делом необходимо отметить, что социальности всё-таки бывают разными. У каждого народа, этноса, национальности, цивилизации, у всяких городов, сёл, деревень и прочих поселений, у любого более или менее отделённого от других сообществ имеются свои особенности. Прежде всего, у них присутствует непохожий ни на один другой опыт выстраивания своей структуры. Эти люди общаются между собой так, а прочие – как-то иначе. В данном случае мы подчёркиваем, что эти люди такие, какие они есть, и они несводимы к какой-либо, пусть даже и схожей, совокупности иных индивидов. Далее. Они не являются соседями самих себя, в то время как граничат с чужаками. Вместе с тем они сами сталкиваются или, наоборот, изолируются от внешнего социального окружения. И ещё одно. Нас объединяет то, что, казалось бы, само собой разумеется, но всё же нуждается в озвучивании. Это звено – эпоха, время, в которое мы существуем. И в эту годину мы располагаемся вместе и рядом с теми-то, но отстоим далеко от тех-то. Уже написанного хватило бы на объяснение существования многочисленных социальностей
В современном мире, однако, существует ещё одна скрепляющая социума – государство. Здесь мы коснёмся этой темы лишь вскользь, чтобы не делать наше повествование чересчур расплывчатым. Государственные институты позволяют индивидам иметь одинаковые, установленные соответствующими учреждениями правила, нормы и законы, знаки отличия и статусы, денежные единицы и принципы налогообложения, одним словом, руководят нашими жизнями в определённом, отличном от прочих, ключе.
Но в чём разница между социальностями? Структуры, по сути, повсюду представляют собой одно и то же. Одни отвечают за коммуникацию, другие – за её каналы, третьи – за общее состояние умов. И в каждом социуме они присутствуют в одинаковом числе и даже качестве. Различия носят, скорее, внешний характер. Например, в способах реагирования на те или иные события. Или в методах урегулирования конфликтов. Или в расстановке силовых полюсов. Это означает, что человек будет либо эмоционален, либо хладнокровен по отношению к одному и тому же происшествию; станет ссориться, либо предпочтёт мир во время спора; окажется более или менее законопослушным. Однако это не приводит к отрицанию того факта, что он вообще откажется от проявления чувств, от игнорирования возникшего разногласия или останется совершенно безучастен к той расстановке акцентов, которая распределяет влияние различных фигур. Всё это свершится, а, следовательно, структуры будут наличествовать, но станут разниться в процедурах и своих проявлениях.
Таким образом, необходимо заметить, что несмотря на то, что в мире имеется огромное количество самых разнообразных социальностей, их внутренняя структура похожа, и противоречат они лишь по видимости, но не по сущности.
Каким образом человек получает ту или иную социальность? Вопрос интересный, а потому ответ на него не однозначен. Прежде всего, нужно подчеркнуть то, что с рождения никто из нас не выбирает тот круг общения, в который он попадает, и ту общественную часть нашей идентичности, которая транслируется с помощью этого самого круга. Потому мы с полным правом можем утверждать, что социальность навязывается.
С другой стороны, любой индивид волен выбирать своё место жительства и те сети и иерархии, с которыми ему будет наиболее комфортно. Это и так, и не так одновременно. Во-первых, скажем, не имея королевской крови, трудно, если вообще не нереально, стать королём. И подобных ситуаций можно приводить бесконечное множество. Увы, но наши способности и наши возможности ограничивают нас. Во-вторых, мало собственного желания, необходима ещё и поддержка со стороны. Филателисты, допустим, не захотят пускать ваш в свой клуб – и вы не получите искомой социальности. В нашей жизни присутствуют только те социальные агенты, которые либо вынуждены с нами контактировать, либо самостоятельно совершили данный выбор. Третьего не дано. Мы уже и не говорим о банальностях, вроде виз, эпох, отметин на теле, возраста, пола и прочих, порой весьма важных, факторах, которые ставят нам препоны при получении вожделенного пропуска на КПП. Нелишним будет упомянуть и о том, что со временем человек и вовсе теряет способность как-то кардинально меняться, что чуть ли не окончательно лишает его шанса стать другим. Отчасти всё это верно.
Но вместе с тем нас зажимают не эти, а абсолютно другие обстоятельства. Ведь кто сказал, что король социален иначе, чем я? Разве мы живём в разных обществах? Разве он живёт в эпоху, не созвучную с моей? Конечно, нет. И страну проживания при желании можно сменить, если вашу Бог обделил своим наместником. Трудность тут заключается в следующем. Человек, как это прискорбно бы ни звучало, вряд ли способен на частую смену социальностей. И так происходит не вследствие его лени или апатичности. И уж тем более не из-за материальных преград. Нет и ещё раз нет. Проблема состоит в том, что чехарда с общественным в нас лишает наше внутреннее, да и внешнее содержание какой бы то ни было устойчивости. Идентичность в таком случае разваливается и почти не имеет шансов на восстановление.
Волею судеб нас забросило в данную местность и в данную эпоху. С одной стороны, это мешает нам развернуться во всю ширь и попробовать всё, что только душе угодно. Но, с другой стороны, это и предохраняет наши души от излишней нервотрёпки с бесконечной чередой различных оценок, способов действия и манерой речи, а соответственно и многим-многим другим, что подразумевается под той или иной социальностью. Поэтому мы можем утверждать, что социальность дана. Как некая установка на стабильность, как сама возможность выбора.
Что же касается способности человека сменить свою социальность, то здесь нельзя однозначно констатировать что-либо. В основном (нужно особо подчеркнуть этот оборот) мы сохраняем приверженность той, что была получена нами ещё на раннем этапе собственного развития. К тому же она выражала не чьи-либо узкие личные интересы, но передавала довольно значительные общие величину и смысл. Однако мы всё же вольны, пойдя на определённые жертвы со своей стороны, сбросить старую кожу и обрасти новой. В этом нет ничего странного и необычного. Но ни наше желание, ни внешние обстоятельства, вообще ничего не может гарантировать нам успех в данном начинании. Потому что старое не