Самый короткий путь к себе
идет вокруг мира.
Герман КАЙЗЕРЛИНГ

...Отак на вітрі
Пожежа знищує ліс.
Не зраджуй!
Тарас МЕЛЬНИЧУК

1.

Киевский русскоязычный ежемесячник „Взгляд” (редактор — докт.хим.наук, писатель, происходящий из Буквины Лесь Качковский) в выпуске 1-2 за 1997 г. предлагает в виде редакционной статьи (без подписи) притчу о выходе из лесной чащи:
„Большую цель можно достигнуть. Мальчик заблудился в лесу. Он не знал, что делать и куда идти. Начал даже плакать. Но потом взял себя в руки, набрался храбрости, забрался на большое дерево и увидел свой путь. Где нам найти такое дерево, чтобы не плутать в жизни? Такое дерево есть. Это наша большая цель, но она должна быть действительно большая, как это дерево. А значит, лежать за пределами жизни. Большая цель – это цель, которую можно достичь. Но только после смерти ... Большая цель помогает увидеть свой путь ... Человек, не имеющий большой цели, не знает свой путь. Это непутевый человек. Ведь он ставит только цели, достижимые при жизни».
Возникает вопрос: если ты овладел целью (вылез на дерево), тогда зачем искать путь? Не логичнее будет иное: мы залезаем на дерев именно потому, чтобы найти с его высоты цель — путь выхода из леса? Таким образом, авторы газеты «Взгляд» полменили средство на цель.
Да, тяжело увидеть путь, когда все деревья одинаковой высоты и одинаково закрывают обзор территории и сам путь, плетущийся где-то внизу, на почве, где «… коренится (grundet) каждое сущее как сущее» .
На это Г. Гегель предлагал утешение: что из того, если мешают листья или ветки! Лишь стремитесь к солнцу — и если устанете в этом, то и это хорошо, ведь тога приятнее будет сон!
Но такая „заоблачная” перспектива мало-кого соблазняет в наш посткоммунистический век (на гегелевской традиции. Идущей от Платона, основал своё мировоззрение марксизм).
Тогда, по крайней мере, надо ожидать на листопад. Даже попытаться помочь ему. Для этого А. Камю в своїй Нобелевской лекции упоминает другую притчу: после того, как Лу Андреас-саломе отказалась выйти замуж за Ф. Ницше, он окунулся в полное одиночество, угнетенный и одновременно воодушевленный перспективойс воей великой работы, которую ему предстояло тепер выполнить без кай-либо помощи, он ночами скитался в горах, окружавших Генуэзский залив и, разжигая гигантские костры из листьев и веток, смотрел, как их пожирает огонь ., „... тот первичный огонь, который побеждает все конечное и обыденное в человеческом Я” . Как сказал М. Фуко, Ницше сжег ради нас еще до того, как мы родились, путанные обещания диалектики и антропологи .
Этим „огнем” для Ф. Ницше является „воля к власти”, ради которой свершается отречение от „воли к жизни” в условиях нивелирующей личность (das Man) власти Массы : задача состоит в том, чтобы расстаться с самой «волей к жизни», для этого надо возвысится и над её горечью и над её одноцветностью, и над её пестротой .
Будучи преданным мучеником А. Шопенгауэра, Ф. Ницше сделал так, как написано учителем в „Идеях этики”: первым и самым важным шагом в отрицании воли к жизни есть истинная и чистая безбрачность. То есть на налагать на себя руки, ибо самоубийца отталкивается не от самой жизни, а только от того, что делает её неприятной и преграждает путь к наслаждению её радостями, и этим исключает все отравляющие жизнь события. Иными словами, „... поскольку воля сама по себе не имеет цели и поскольку всякое конкретное желание направлено только на то кратковременное состояние, которое рождает боль свого повторного возобновления, единственным счастьем, которое нам суджено познать, состоит в отречении. Только тога иллюзорные бъекты желания прекращают волновать нас, и мы начинаем проникать взором под вуаль Майи к универсальной воле, лежащей в её основании. Самосознание, отличающее нас от животных, привносит только осознание разочарования, и если ей суджено стать нашим утешением, тогда оно должно быть направлено на демонстрацию иллюзорной природы желания. Отречение отличается от успокоения, оно имеет ценность только тогда, когда оно сменяет восприятие тщетности временних стремлений. Отсюда: его можно достичь, только добыв опыт, когда становишься мудрым. Именно это романтическое увлечение актом последнего (но не зрілого) отречения находиться в основании философии вагнеровского „Кольца нибелунгов”...” .
Как резюмировал К.Ясперс, Ф. Ницше понял, что человек не может достичь своей цели, которой он желает только самого себя, „идти дальше” („по пути через лес”), но без Бога, и потому повторял всегда слова Г. Гете о том, что действительное уважение можно чувствовать только к тому, кто не ищет самого себя и что самоотверженные характеры такого рода встречаются только там, где сталкиваемся с твердо укорененной религиозной жизнью, с основаним на нерушимих фундаментах вероисповедания, самодостаточном в том смысле, что оно не зависит от времени с его духом и наукой. А следовательно, по Ф. Ницше, нужно не искать самих себя, чтобы найти человека .
Позиция Ф. Ницше есть мужественным („сверхчеловеческим”) принятием индивидуумом приговора судьбы (в христианстве говорять о „взятии своего креста”). Это — „путь огня через лес”, „путь Рамы”, „путь Пандавов”, „путь андекавов”.
Это, по Э. Юнгеру, своеобразная „партизанская война” на духовном фронте, корда человек самостоятельно противостоит („не-антействует”) враждебным ему бстоятельствам. Это приводит „идущего через лес” к встречи с самим собой, вследствии чого он добывает „наследие”, то есть изначальную духовно-телесную родовую связь.
Как Зигфрид, идя через лес, встречает Дракона и добывает Сукровище нибелунгов... Как Персей — побеждающий Дракона и получивший Андромеду и всю Эфиопию...
Но следует не бродить между деревьями, не искать путь среди них. Нужно игнорировать их. Не сами «листья» и «ветви», но сами «деревья», то есть не элементами сущего (предметы, окружающие человека, или безличностные отношения), но само сущее, во власти которого человек (Das-Sein) и пребывает, а следовательно — и не считается с требованиями бытия.
Ибо „... почему человек не видит сущого? Он сам стоит на дороге и закрывает собой сущее” .



2.
Философия («любомудрие»), якобы, есть возвращением человека к самому себе, к изначальному бытию (Sein), сознательным установлением соответствия своего существования с бытием, реализацией экзистенциальной человеческой сущности. Мышление, язык или какие-либо другие интеллектуальные акты не могут прорваться к бытию сквозь «чащи»-сущее, они «застревают» в них. Бытие непознаваемо научными методами, вещной сознательностью вообще, оно лишь имманентно (внутренне присуще) сознанию как таковому.
Только осознавая, что все это только сущее (и что бытие есть и есть только как бытие всего сущего), мы прислушиваемся к «голосу бытия», слушаем его, следуем за его зовом.
Автор «Бытия и времени» додал, что ожидаемая нами открытость зрению «… нам еще просто не встретилась», то есть „... горизонт и трансцендентность видны лиш с высоты предметов и нашого представления и определяются лиш в отношении к ним” . По мнению М. Хайдеггера, единственным ключем к бытию как таковому есть поэтический язык, исследуемый феноменологическим методом познания, что, по мнению В. Болюбаша, «… дает нам беспристрастный подход к познанию открытой мысли и понимания человека как существующего существа с момента к моменту. Человеческое бытие (—) это экзистенциальный процесс, который невозможно всеохватно раз и навсегда познать» . Эта бесконечность, раскрывающая смысл человека и человечества, и есть тем «телосом», в свете которого существует постоянное имманентное осмысление человеческого существования.
К. Ясперс считал, что для достижения «безусловного бытия» нужно пройти три этапа трансцендирования: 1) ориентация в мире (осознание ограниченности только вещественного его истолкования); 2) прояснения экзистенции (осознание души); 3) читание шифров «трансценденции». Этими «шифрами» есть имеющееся бытие природы и человека. Также зашифрованными выражениями трансценденции есть искусство (от классики до авангарда, фотореализма и поп-культуры), что есть одновременно и особым типом интенциональности: оно обращено к духовному миру личности. Искусство, как указывает М. Дюфрен, не только возвращает человека к самому себе, но и открывает «человеческий лик» вещей, выражая этим гармоническое единство человека и природы (которые, как говорилось выше, есть шифрами трансценденции) и разрешает человеку вернутся к изначальному, непотребительскому отношению к природе.
Наиболее успешно читать «шифры» трансценденции может тот, кто стоит ближе к мифологической эпохе. «… Миф — это постоянная, стабильная и одновременно внутренне подвижная образно-сюжетная модель, выражающая, толкующая и частично проектирующая самые универсальные особенности и закономерности человеческого бытия» .


3.
В ситуации «недобывания к Бытию» определенные традиции обращаются к Небытию. Например, буддизм настаивает на тлённости всего существующего, мирообразующим началом объявляется великое Ничто (Шунья, Пустота), «… ибо оно единое в мире есть неуничтожимое … : оно есть некой органической целостностью, что отзеркаливает и вместе с тем втягивает в себя все существующие и возможные смыслы. Поэтому оно осуществляется и как Сансара — непрерывный и нескончаемый поток превращений, и как Нирвана — абсолютная сердцевина поглощения и погружение смыслов в вечное успокоение. В … буддистской философии была развита своеобразная «негативная диалектика» — метод спростування бытия как изначальной определенности мира. Это было как бы зеркальное отражение диалектики греков (Зенон, Платон, и другие), направленной, наоборот, на опровержение истинности небытия и утверждения бытия» .
Собственно в борьбе с буддизмом индуистская «контр-реформация» стала на позицию, что без бытия само Небытие не могло бы быть как таковое, а поэтому есть Изначальное Бытие и мы имеем все основания говорить о его первичности («ади-ти») касательно к Небытию («а-дити») .
В европейской традиции Бытие (Трансценденция, Абсолют, Бог) есть «тайна», «несубстанцированный абсолют» (Г. Марсель), «Ничто» (Ж.-П. Сартр), что отождествляется со «Свободой». Э. Фромм конкретизирует трансценденцию как спонтанную активность цельной, интегрированной личности, а Э. Кехлер — как «жизненную силу» («продукт цельной органической конституции»). У Ф. Ницше жизнь являет собой специфическую волю к аккумуляции «силы» (Macht “сила”, “власть”), и эта самая «воля к власти» есть только «пафос» — самый элементарный факт, из которого только и возникает становление, действие.
Человеческое бытие, по Г. Марселю, есть «бытием-против-смерти» (по П. Тиллиху и А. Камю — это «мужество быть»), то есть «бытие-против-небытия», отказ подчинится диктату Небытия (с его декларацией «Зачем жить, если все равно умирать!»). заявив: «Нет! По-вашему — не будет!» (нужно различать провозглашение отрицания только определенным формам бытия, как это видим у М. Шеллера, и Великое «Нет» — Небытию).
Воинами Батия (Warrior of Being), пассионариями становились как Чингисхан, Атилла, так и Богдан Хмельницький: у первого отобрали табун, у второго и третьего, соответственно, — священне могилы предков и родной хутор... В „пограничних ситуациях”, „у черты” человеку с особенной силой открывается экзистенция как бытийное ядро личности, как бытийственная характеристика человеческой реальності. „Пограничная ситуація” (война, борьба, соревнование, страдание, смертельная болезнь, смерть и т.п.) в каждом человеке осуществляет неотвратимой осознание собственной конечности, вырывая её из мира обыденности, озабоченности, пристрастия и горечи которой обнаруживают тепер свою несущественность. И только действительно переживя хрупкость и конечность своїй экзистенции, человек может открыть для себя „трансцендентный мир” как особый род Бытия, конкретне даже — его существование, тайным образом связанное с его собственным. Только „знаки трансцендентного”, обнаруженные в этом имманентном мире, могут осветить новым смислом человеческое существование, указав в то же время всю глубину и значимость экзистенциального общения с другими/другим — „пред лицом трансцендентного” . Именно в „пограничной ситуации” переживание более теснее связывает человека с бытием, чем рефлексия, ибо „... эмоция, совпадающая с реальностью, не только есть выразитель познания, но и само Познане, готовое к действию, даже само действие” , она — расвая реакція человека, когда для спасения жизни перед угрозой смерти выступает извечный инстинкт .
Сущность пассионария состоит в абсолютном преодолении им тех или иных явлений, стереотипов, метанарративв, претендующих на абсолютную ценность. Воин Батия, обнаруженный на поле битвы „мощного духа”, — одержим, и только за им, в конце концов, человечество соглашается признать (после многих неудачных попыток урезонить) право на уклонение от „обыденного мира”, на от каз от боязни потерять самоё себя, если одно из собственных действий, внезапно вырвавшегося из-под контроля, свершится и заведет субъекта дальше, чем он хотел или расчитывал . Он убегает от „обыденности” в „необычные” события (андерграунд, субкультуру, „пограничне ситуации”, эммиграцию или революцію), в неизвестность следующего дара судьбы с реальным предвидением свого определенного психологического состояния.
В этом бегстве и проступает „страх” (der Angst), охватывающий всю сущность человека (просто страшно, страшно „быть”, корда у тебя отбирают табун, хутор, зарплату, депозит, жену, личность) как особое „нахождение” человеческого существования, освобождающее экзистенцию от „распада” (это удачно проиллюстрировано в украинской литературе Ю. Издрыком в Романе „Воццек”). Именно этот страх, говорит М. Хайдеггер, заставляет человека сосредоточится на своїм собственном бытии и сделать неважной окружающую „вещественность”, протиставить себя ситуации, корда происходит превращение его в вещь, предметность. Иными словами, вирвавшись из „вещеподобного” недействительного существования, человеческое бытие обретает своё настоящее в качестве возможности и этим „экзистирует” в модусе будущего, названого М. Хайдеггером как „забегание вперед” (Vorwegsein). Вот здесь, обретая своё настоящее („аутентичное”) существование в качестве свободной, экзистенция становится „своїм-бытием-вперед”, то есть способной уяснить свои возможности и осуществить выбор .
Выбор человеком экзистенциального (сартровского) принципа существования — это сознательное вхождение его в жизнь „на удовольствие”, в то время как эсхатологический принцип есть игрой со смертью „в бессмертие души”. Но если человек разделяет идеи эволюционизма, тога он играет с бытием „на усовершенствование” .
Только настоящая трагедия — это война между Воинами Батия. Только их воспевает епос: ахейцы и троянцы, пандавы и кауравы, бургунды и гунны, франки и мавры, русичи и половцы, племена богини Дану и фоморы... Это — война (греч. „Полемос”), которая, по Геракліту Темному, „... есть отец всего и всего царь — одним она назначила быть богами, другими — людьми, одним — рабами, другим — свободными”.
Эпос обнажает первосозданную реальность, состоящую в борьбе между силами хаоса и космоса.
Не удивительна, отсюда, и популярность свременной формы эпоса — литературы жанра „фэнтези”, где личность поднимается над обыденными императивами, сковывающими, сдерживающими человеческую свободу, и устремляется к „утверждению воли к власти/силе” над собой, своїми проблемами, обстоятельствами, страхами, и которая окончательно реализуется в идее/архетипе „гипостазирования межиндивидуальных целей”, решении по свободному выбору пдчинится созданному для себя правопорядку, находящем своё символическое выражение в „личности главы державы” (по О. Вейнингеру) , или „Бога Света” (по Р. Желязны), н же — иудейский Магед, шиитский Махди, персидський Митра, буддистский Майтрейя ...